СЕЗОН
НАСТРОЕНИЙ
(Нью-йоркский
пунктир: Ханука - Рождество - Новый Год)
Здесь сейчас ещё больше огней, ещё
больше настроения. Стиву Райху исполнилось 60 и в
честь этого исполняется его пьеса "New York
Counterpoint"* , в которой звучит весь этот странный
Город с его странным настроением.
Изобретатель минимализма Стив Райх
похож на старшего клерка из банка. Лысина в
ладонь. Он чувствует Город и его музыку. И меня в
нём. Город Райха вечерний, ночной, каким он и
должен быть под Рождество. Есть в нём светящиеся
деревья и птицы, деловито заседающие на ветках, и
вальяжные лимузины, а в них - пассажиры, похожие
на радиоартистов: глаза молчат, губы шевелятся. И
женщины, женщины, женщины, женщины... Те, что ввели
(ввезли) меня в Город: Патриция, Белла, Джин,
Шарлотта, Ольга, Джоан, Санина ...
Лёгкие, элегантные, ослепительные - и твёрдые,
как гранит. В музыке Стива Райха они подустали,
задумались, слишком долго стоят у перекрёстка. Я
остановился рядом, жду вместе с ними, и кажется,
сейчас одна скажет по-русски: "Дай закурить!"
Ещё бы!
* * *
Поиск цены и поиск радости захлёстывают
предрождественский Город. Притяжение близких
наполняет атмосферу сладким дурманом
исполняющихся желаний. В эту пору всем должно
быть хорошо, поэтому и Армия Спасения оделась
Дедом Морозом и бьёт в набат по медным ведёркам, и
ведёрки гремят серебром для бедных. Алые зипуны
спасоармейцев сами качаются как колокола на всех
углах Пятой авеню.
* * *
Он одержим манией исполнения желаний. Он
кажется себе великим волшебником или джинном,
заточённым в манхеттенской бутылке. "Сезон
праздников" - апофеоз его воображения. Как
всякий джинн, он - большой ребёнок (и где джинну
повзрослеть, если он всю жизнь провёл в
бутылке!"). С детской непосредственностью он
считает, что у него должно быть всё самое большое, самое яркое, самое громкое. Поэтому он
воздвигает у себя самую высокую на континенте
ёлку, самый большой ханукальный девятисвечник,
запускает в небо невиданное количество
самолётов. Ставит самые выспренние спектакли. И
шумит и кричит на всю ивановскую на всех языках:
вот он я, вот я какой! Все, конечно, знают о его
подвигах - как бы далеко ни находились - и
крутят пальцем у виска олупрезрительно,
полузавистливо: "чем бы дитя ни тешилось..." А
он всё шумит и пляшет и самозабвенно бегает по
кругу.
* * *
И кого хочет удивить элегантный маг и
чародей Дэвид Копперфильд? Показывать фокусы
здесь, в Городе, всё равно, что бороться с ангелом.
Любые исчезновения, раздвоения тел, подмены
людей и предметов похожи на сюжеты местных
теленовостей. Ещё одно зрелище, ещё одно
стёклышко в калейдоскопе - и Город заметил и
награждает чародея снисходительной овацией. Я
тоже сохраняю тонкую улыбку скептика: "знаем,
видели!" Но одна загадка до сих пор мешает мне
спокойно спать: как это он ухитряется летать по
воздуху?
* * *
...Русская культурная жизнь в Городе
напряглась до предела. Артисты и писатели
приезжают с Родины (а некоторым уже и приезжать
не требуется), чтобы посмотреть нам в глаза: что
мы за люди - русские, живущие в Городе? Чем мы,
собственно говоря, так довольны? Не скрывается ли
за этим довольством пустота и разочарование?
Мы тоже смотрим в глаза артистов и
писателей и спрашиваем себя: правда ли, что они от
нас чем-то отличаются? Изменились мы хоть
немножко? Или всё это чушь собачья?
А Родина устами артистов и писателей
говорит нам ...
Впрочем, пусть это останется между нами
и Родиной. Не всякий это правильно поймёт, а кто
понимает, тому и объяснять не надо.
* * *
На Брайтоне мне мерещится подводная
жизнь. Макрели и скаты, осьминоги и камбалы в
лунном ландшафте океанского дна. Воображение
уводит всё глубже и глубже, но... стоп! Город встал
за моей спиной и тянет, тянет меня, как магнит. Чем
исступлённей защитные волны вылизывают песчаный
берег у моих ног, тем очевидней тоска по Городу.
Без его каторжных объятий мне уже и море кажется
пресным. Скорей, накупай деликатесов в русских
магазинах и - назад, в Манхеттен, где ждёт тебя
одиночество суеты и безостановочное
колоброжение огней в неоновом тумане.
* * *
...И опять задумался я о том, кого во мне
больше: еврея или христианина. В недавнем споре с
женой приятеля доказал (скорей сам себе), что я -
еврей, и тут же доказал обратное : нет, христианин!
А ведь если я всё-таки еврей, то у меня сейчас мой
собственный праздник - обворожительная Ханука.
А если христианин, то впереди меня ждёт
Рождество, согретое свечами Хануки и освещённое
огнями Нового Года.
Этот тройственный союз и называется
"Сезон праздников". Еврейские праздники
всегда наступают раньше христианских и всегда
между ними есть сходство. Так Ханука
предшествует Рождеству, и оба - праздники огней,
поскольку означают победу света над тьмой.
Только ханукальный девятисвечник зажигается по
одной свече в ночь, а рождественская ёлка
вспыхивает вся сразу и сияет до самого Нового
Года. Это время в Городе называют ещё
"фестиваль огней", когда
сверкает и светится буквально всё - начиная с
деревьев, одетых вместо листвы в лампочки, и
кончая головными уборами, сделанными из неоновых
трубок.
Сейчас популярны сценки Рождества
Младенца: сам Он возлежит в яслях, рядом сидит
благостная Мария, стоит озабоченный Иосиф; здесь
же и "местные жители" - ослик и вол - и
пришельцы издалека - волхвы с дарами.** Он снова,
в который раз, возвещает миру благую весть о
Своём приходе, я же вижу и слышу совсем другое...
...Нет, всё же этот Младенец родился дабы
ввергнуть меня в вечную неустроенность души и
блуждание между двух огней. Его глаза - глаза
еврейского рано повзрослевшего ребёнка - сейчас
смотрят на меня из яслей, и взгляд их проникает
мне прямо в дущу. Он всплёскивает пухлыми
ручками, погружает свой взгляд ещё глубже в мою
душу и говорит: "Не будет тебе, Витюша, ни покоя
ни безмятежной радости ни в этой жизни, ни после;
будешь ты всегда между двух праздников." А
когда слова Его умолкают и взор тускнеет,
остаётся витрина, полная сверкающих
рождественских даров. И по хорошим ценам.
* * *
... Вот опять ты показался мне совсем
другим городом... Виноват этот нудный дождик в
заоконной мгле, далёкие фонари и одинокий
свистящий гул самолёта. И предрождественская
мишура и ханукальные подсвечники провалились за
непроглядный чёрный задник. Здесь осталась
морось, ночь, тишина, слабые огни за Гудзоном. И
незаметно очнулось и потекло совсем другое,
заокеанское время, изменилось и место: я вновь
оказался в глуховатом стареньком городке,
расположенном по ту сторону океана...
Я пишу эти строки, в надежде, что они
будут там напечатаны и полетят вдоль знакомых
улиц, что мои слова будут отдаваться эхом в
полутёмных подъездах. И по страницам газеты с
моими строчками забарабанит традиционный
новогодний дождь, сыплющий с неба моего Городка.
От этого мне здесь станет теплее и уютнее, и я
встречу Новый Год дважды...
* * *
Но довольно подмен! Ты - здесь и никогда
не вернёшься в прошлое. Ты заново родился в этом
Городе и в твоей душе поёт ночная труба Стива
Райха!
Как же он прав, изобретатель
минимализма! Кажется я раскусил его замысел:
противопоставить меру - безмерному, скудное -
сверхизобильному. В этом мире, который
захлёбывается от излишеств и крайностей,
человеку необходимо сохранить свой собственный
минимум. Когда ты проходишь по Городу, и Город
старается закружить, одурманить и растащить тебя
по кусочкам (и непременно растащит, если
позволишь), - то чтобы уцелеть ты обопрись о
простой, минимальный ритм. Это ритм твоей
походки, твоего дыхания. Это твой мимнимум, твоё
самое простое и самое важное.
* * *
Приятельница устроила вечеринку для
русских literati, живущих в Городе. Фешенебельное
предместье, покойный американский дом,
классическое русско-американское угощение.
Разговор за столом накаляется - и спадает, потом
опять накаляется и снова спадает. Два Иосифа -
Сталин и Бродский - руководят его приливами.
Первый Иосиф нас ожесточает, вызывает
"благородную ярость", заставляет
соревноваться в ненависти к нему; второй -
обезоруживает и примиряет. Несколько раз за
вечер воины, разгорячённые битвой, в которой нет
побеждённых, добродушно складывали оружие, чтобы
побрататься и закусить - наконец! - с сознанием
до конца выполненного долга.
...Вышли на крылечко покурить. Тихо
падают огромные снежинки. Освещённую поляну
пересекает белка, напомнив о хозяйке дома,
накрывающей к чаю. Мы продолжаем беседу, начатую
за столом, только невольно понизили голоса:
вокруг молчит ночной континент, которому не
хочется ни спорить с нами, ни соглашаться.
* * *
Каждая компания "гуляет" своих
сотрудников, многие в ресторанах, моя - во
французском. Пока облепляем бар, вожделея к
спиртному, музыка нарастает, брожение по залу
замедляется. И вот зародились танцы, ими
верховодит полногрудая негритянка в
ослепительно белом костюме. Её щёки в улыбке
разошлись на ширину плеч, а в зрачках колышется
луна, отражённая в озере Чад. Круг танцующих
расширяется, в нём уже пляшут юная пуэрториканка
Мэрибел, нежная китаянка Шена, гордая красавица
Тиффани (как много имя может сказать о человеке!),
ридурковатый вицепрезидент компании
Джон (его вечная улыбка впервые кажется
усместной), котообразный менеджер Гэри, толстая и
весёлая Дидра. У каждого на груди наклейка с
именем, очевидно для того, чтобы мы были уверены:
здесь все свои, чтобы чужой, без наклейки, а
значит и без имени, не просочился на наш праздник.
Наклейки эти имеют и другое назначение: они не
позволяют раствориться в толпе, стать анонимом и
как бы нечаянно пошалить. При таких
обстоятельствах уместней всего оллективный
танец, и "Макарена" проходит "на ура". А
вот медленных вообще не предвидится - зачем
рисковать, создавая излишний интим, легче
сохранить безопасную бесполость.
Четыре бокала "Маргариты"
подействовали, и я начинаю мысленно раздевать
прелестную Мэрибел. У неё при этом такой
счастливый вид... Но стоп! Как бы чего не вышло: нет
ничего страшнее обвинения в сексуальных
домогательствах! Пора сматываться! Сматываюсь.
* * *
Всё глуше слышна труба Стива Райха, всё
слабее доносится нежный его ксилофон. Большой
оркестр настраивает свои инструменты,
подбираясь к Чайковскому. Ещё мгновенье - и в
ночное небо взовьётся "Щелкунчик",
знаменующий наступление Рождества, апофеоз
сезона, кульминацию уходящего года. Тогда
Младенец всплеснёт ручками и возликует,
собравшимся католикам об этом возвестит
кардинал О'Коннор. Во дворике протестантской
церкви рядом с моим домом появится настоящий
верблюд цвета вифлеемской пыли, и будет в лицах
разыграна сценка рождения Царя Иудейского. По
телевизору непременно выступит Паваротти, и под
его пение будут съедены миллионы брызжущих соком
индюшек. И сам революционер Стив Райх наплюёт на
свой минимализм и хорошенько закусит и выпьет.
Потому что бессмысленно вечно спорить с миром,
иногда нужно ему уступить и короткое время
побыть таким как все.
А Город будет сверкать всеми своими
звёздами, пытаясь запутать, размножить и
подменить одну единственную Звезду, зажжённую
высоко и далеко, в другом небесном полушарии.
...А может быть, в другом полушарии
человеческого мозга...
*
"Нью-йоркский контрапункт"
** Сценку эту можно увидеть на витринах дорогих
магазинов на Пятой авеню, в окнах домов и во
дворах. И нередко за спиной Иосифа возвышается
девятисвечник-ханукия, вот и получается словно
бы Младенца разбудил свет еврейских свечей, а
Ханука будит Рождество.
